Архип Куинджи, художник, в 1870-х годах отличался коренастой и крепкой фигурой, развалистой походкой, грудь вперёд.
Голова напоминала Зевса Олимпийского: длинные, слегка вьющиеся волосы, пышная борода, орлиный нос, уверенный и твёрдый взгляд. В нём было много национального, греческого.
Он приходил, твёрдо садился и протягивал руку за папиросой, так как своих папирос никогда не имел, считая табак излишней прихотью. Если кто-то угощал его папироской, он курил, но мог обойтись и без них.
Особой потребности в табаке у него не было.
Говорил он, с трудом подыскивая выражения, как будто не совсем хорошо владел русским языком.
Из тона речи было видно, что у него за словом дело не постоит: что скажет Архип Иванович, то и сделает. И в действительности так и было.
Жизнь Куинджи — это сплошная борьба за намеченный им план, за выполнение его цели. И везде он выходил победителем благодаря силе своего характера и огромному дарованию.
Из беднейшего пастушка гусей в Мариуполе он стал европейским художником, профессором Академии художеств, нажил огромное состояние и везде играл одну из передовых ролей.
Так вспоминал Архипа Куинджи художник-передвижник Яков Минченков.
Сейчас он известен в основном мемуарами о передвижниках, а как живописца Куинджи он, конечно, затмил. Да и многих передвижников тоже: он в какой-то момент добился оглушительной славы, которая далеко не всем из них снилась.
Он состоял в товариществе несколько лет, но вышел из него после того, как один мнимый товарищ — завистливый художник Клодт, по сравнению с Куинджи откровенный неудачник — написал о нём злобную анонимную статью в одну из газет.
Впрочем, никакие товарищества ему не были нужны.
Как говорил об Архипе Ивановиче Крамской: «Для меня давно вещь решённая, что все выходящие из ряда вон люди несоциальны. Обыкновенные смертные нуждаются друг в друге, а не силачи».
